Поженились Толик с Оля. Оба юные, влюбленные. Все гуляют парой по району и ревнуют друг дружку.
— А жениться когда будем? — Оля все спрашивала.
Мама невесты на свадьбе рыдала:
— Как же больно детоньку родную от сердца отрывать! А на кого же мне отныне-то любоватьсяяяяя…
Все на папу невесты поглядывала — а вон,мол, хотя бы и него.
А папы невесты хмурился. И супругу обнимал так, будто дочь Олю они не замуж отдавали, а отправляли в опаснейшую океаническую экспедицию. Иногда только что-то про второй этаж бормотал:
— Ничо, Маня. Второй этаж я-т того-этого. Обожди-к чуток.
Жить молодые стали на съемном углу. Оля, конечно, все в родительский дом бегала — навестить. Чуть глаза продерет — и туда.
— Шибко я, — говорила она, — к отчему жилью привязана. Родилась там. И все двадцать лет своей жизни прожила. Все там родненькое. И маменька с батей всегда ждут. Я уж и коврик оттуда притащила — очень уж он домом пахнет, а все равно тоскует душа. Все равно ножки туда бегут.
А муж Толик обижался на такое.
— Я, — Толик обижался, — домой вечером прихожу пожрать горячий ужин и отдохнуть. А тебя вечно нет. Носишься, как малолетняя школьница. Неужто, мать твоя тоже все по родственникам бродит, как бездомная? А батя в это время одиноко пельмешей себе наваривает? На кой черт тогда жениться было нам? Лучше бы так и приходил дружить с семечками. По району бы прогуливались. Я за угол этот половину зарплаты отваливаю, а счастья нет.
— Будет счастье, — Оля его утешала, — оно уже не за горами! Я по самочувствию беременная как-будто!
И очень они радовались такому событию. Все имена младенцу придумывали.
— Будет Анатолий Анатолич, — молодой супруг настаивал.
И Оля даже бегать чуть меньше стала — тяжко, говорит, на другой конец города по автобусам шататься в нынешних условиях. Более телефонными разговорами с маменькой обходились.
Но — недолго.
Проснулся однажды Толик, а жена его на краешки софы сидит — одетая в шапку и с сумкой в ногах.
— Толик, — Оля говорит, — батя-то мой очень рукастый мужчина. И смастерил в отчем доме второй этаж. Ему это раз плюнуть. Хороший этаж получился — и в нем две комнаты. Одна будет нашей опочивальней, а вторая — дитю новорожденному достанется. Игрушек там разных накидаем. Одевай тулуп — поехали!
А Толик, конечно, опешил. И даже кулаком по столу стукнул.
— Чего это ты, Оля, решения сама принимаешь? Будто ты не мужняя жена. Я за этот угол заплатил за квартал вперед. И деньги я сейчас из хозяина замучаюсь вытрясать. Он их и пропил, небось, сразу!
— Это все мелочи, — Оля отвечает, — угол у нас сырой и холодной. Даже вон окошка нету. И насекомые парады празднуют. Бежим отсюдова в лучшую жизнь! Мои родичи — милые люди. А как дитя на свет вылупится — да чуток окрепнет — так и снова заживем своей маленькой семейкой. Ты дом, мабуть, какой построишь — туда и перетащим узлы. Делов-то.
Толик еще немного покричал, но вещи и свои в пакет побросал. Про оплату угла он пошутил. Платить и вовсе было нечем, но лицом в грязь перед Олей падать не хотелось.
— Только из уважения к твоему интересному положению, — Оле пояснил. И съехали они в тот же момент.
Первых пару дней жили неплохо. Толик наверху все сидел. А потом началось, конечно. Попреки и тычки. То вон не помогаешь с хозяйством управиться, то с Олей грубиян. И Оля поддакивает: не помогаешь и грубиян. Ругань круглые сутки началась. Толик уж и вовсе со второго этажа не высовывается. С работы придет и бегом в опочивальню. Кроссворды там разгадывает или с гантелями занимается. Настроение грустное — лишний раз в уборную спускаться не хотелось. Сразу все накидывались.
А тут и дитя вскоре народилось. Прекрасная девочка Клава. Теща Клаву с рук не спускает, а тесть все пеленки стирает — с утра и до вечера прямо.
А Толик на этаже сидит и маятно ему. А еще и тычки, и оскорбления:
— Прихлебатель!
— Как с козла молока!
— Примак!
— А давай-ка снова на угол съезжать, — Оле муж предлагает, — будем жить своей семьей. Собирай пакеты.
— А ты, Анатолий, станешь ли ночью к малой Клаве подскакивать? — это теща нос в комнату просунула. Подслушивать она очень обожала.
— Ха, — Толик ей отвечает, — не дождетесь. Я на работу утром с первым криком петуха встаю — мне надо выспаться. Все же кормилец я.
— Паршивец, — это теща отвечает в стихах, — не позорился бы заработком свои упрекать копеечным. И пеленки несчастной ни в жись не постираешь.
— Я бы и постирал, может, но ваш муж там над ними вечно трясется. Не драться же мне с ним.
— На батю хай разевать не смей! — теща кричит уже, — и не совестно ли?! В его доме место занимаешь!
— Батю не тронь! — это Оля уже подскакивает.
— Маня, подвинься-ка, — тесть с тазиком откуда-то выпрыгивает, — пустите-ка меня! Щас-ка я ему, щенку этому.
И вот такие ссоры каждый день. И Оля совсем чужая сделалась. Все в ночной рубашке по дому ходит, все за молоко грудное переживает. Толика не замечает, конечно, даже запинается о него порой. И теща с Клавой на руках запинаются. И тесть с тазиками.
Толик с месяц так пожил, а потом немного денег подкопил — и на угол свой съехал. Олю приглашал с собой. Та — в отказ.
— В том углу Клаве моей жить будет грустно — птицы там не поют, свежий воздух отсутствует. И ты по ночам к ней вставать не спешишь. Или исправишь характер?
— Это вряд ли, — Толик честно признался.
И уехал. Сначала расстраивался. А потом подумал: эка глупость. Заживу в свое удовольствие. Буду после работы отдыхать спокойно. А по заслуженным выходным — рыбалка и любимые друзья.
И правда — зажил. Никто про хозяйство не кричит и пеленками не попрекает. И по Оле он совсем не тоскует. Случайно встретятся где — и искры былой симпатии не мелькнет даже ни у кого. Развелись себе быстренько.
А зачем женились? А нет ответа. Многие молодые люди так делают.