На смертном одре вытянула из мужа страшную правду. Жалею ли я об этом?

На смертном одре вытянула из мужа страшную правду. Жалею ли я об этом? post thumbnail image
У Сидорова Геннадия жена Люба захворала. Захандрила и интерес к жизни утратила напрочь. Со службы уволилась и все в постели лежит. А глаза у нее потухшие.

– Видать, – объясняла она всей обеспокоенной родне, – настал мой черед к праотцам проследовать. Чувствую себя довольно посредственно. Ноги не ходят, а руки не держат. Аппетит угнетенный. Лежала бы днями в уголку. Не жилец я. Вот завещание на днях составлю – и прощаться к одру приходите. По-семейному, так сказать, проводите.

Родня поголовно рыдала. А муж Гена – пуще всех. И врачей к Любе приглашал различных. И знахарок со всей области. Но те руками лишь разводили.

– По возрасту, – говорили врачи и знахарки, – у данной пациентки анализы. И давление такое, что можно позавидовать. Аура вот еще довольно удачная. Мабуть, чего с головой приключилось у женщины. Бывает так по осени у некоторых. Везите лучше ее к специалисту по нервам.

Знахарки некоторые еще, конечно, рекомендовали зверобою для больной заваривать. Но Люба к специалистам ехать отказывалась и отваров не пила.

– У меня ясный ум и критичность мышления сохранена, – так она отвечала, – к специалисту по нервам пусть сами эти советчики катятся колбаской. А я банально жизненный путь прошла свой. И готовлюсь теперь к уходу в мир иной. Сажайте на салазки, как говорят в чукотских селениях. Финита ля комедия. Станешь ли ты, муж мой Геннадий, веселым вдовцом?

– Не стану, – Сидоров ей отвечал сквозь слезы, – я не готов еще к данному статусу. Ты ведь еще довольно молодая женщина – пятьдесят тебе только отмечать собираемся. Еще жить бы и радоваться. И внук вон к лету родится – неужто на него посмотреть не любопытно?

– Родится – и хорошо, – Люба еле слышно говорила, – назовите его Любкой. В честь помершей бабки. А я более не жилец. Тащи канцелярию – завещание писать желаю.

Сидоров при этих словах рыдал уже в голос. И за сердце держался. Все же тридцать лет с Любой вместе они прожили под одной крышей. А это приличный срок. Некоторые люди при таком стаже спаиваются меж собой буквально намертво.

– А скажи-ка, Гена, – Люба вдруг у супруга слабым голосом интересуется, – коли я уж скоро бренный мир покидаю. Признайся-ка мне, милый друг. Изменял ли ты мне за эти тридцать счастливых лет хоть единожды? Только как на духу выкладывай. Без экивоков.

И завещание писать перестала. Гена вздрогнул аж – вопроса такого не ожидал.

– Как можно, – заверяет от Любу горячо, – и ни разу в жизни! Даже беглая мысль о брачном адюльтере кажется мне возмутительной! Я по натуре человек совсем противоположный.

– Ну-ну, – Люба головой машет недоверчиво, – однако, врешь ты мне, Сидоров. Я по глазам вижу – был грешок с твоей стороны. Рассказывай немедля. Сейчас-то уже все можно. Коли и было чего – так я прощу с легким сердцем. Но хочу правду напоследок знать. Пусть и самую полынную.

Гена затылок почесал и вспомнил все же эпизод небольшой.

– Коли умоляешь, так и признаюсь. Измена небольшая, действительно, имелась, – виновато рассказывает, – но один лишь раз. Молод я тогда был. И ошибаться был горазд. В командировке с одной бабенкой схлестнулся. Жалею об этом постыдном факте по сей день.

– Это в тыщу девятьсот девяносто пятом, – Люба уточняет, – случилось? В Тамбове? По ранней весне?

– Да, – Гена глаза подальше прячет, – именно что в Тамбове и по весне. Но лишь единожды. С коллегой одной разведенной. Ребячество такое досадное выкинули. Потом-то более уж не выкидывали, конечно. Даже и не здоровались больше никогда. Нужна она мне, коллега эта…

– Это с инженершей Селёдкиной, – Люба на одре даже присела, – ребячились-то? С фигуристой такой блондинкой? Она еще после того Тамбова у дома нашего бродила с полгода. И все на окна поглядывала.

– Вроде, как бы и с ней, – Гена отвечает, – но я уже плохо помню такие незначительные факты биографии. Память-то хитро человеческая устроена – и все безнравственное затирает будто ластиком. Но разлучница та фигуристая была. Это, вроде, точно. И под окнами прогуливалась зачем-то. Я с ней уж и по-хорошему, и по-дурному тогда разговаривал. А она – знай себе шаталась.

– Ах, фигуристая? – Люба за грудки Геннадия даже чуток прихватила. Хоть и сил у нее давно было столько, сколько лишь у новорожденного кутенка бывает.

– Дык ведь лишь единожды, – Гена поясняет, – и десятки лет тому назад. И ты с легким сердцем прощать хотела. Так стоит ли расстраиваться нам в столь трагичный момент твоего угасания?! Имеет ли смысл по инжернеше Селёдкиной сейчас переживания муссировать? Лучше о душе давай пообщаемся. И о всяких загадках загробной жизни.

– Ах, о душе, – Люба взвилась тут даже, – ах, о загадках?!

– Но умираешь ведь совсем, – Геннадий опять чуть не плакал, – и завещание на этот счет составляется.

– А это ты все интересно придумал, Сидоров, – Люба тут с кровати спрыгнула и по дому энергично забегала, – я вот, значит, умираю тут во цвете лет. А ты инженершу в дом тащишь?! И она, Селёдкина, в халаты мои наряжается? Кастрюлями на кухне моей гремит? Из чашки моей какао распивает? И ребячитесь вы с ней на ложе вот этом супружеском?! И Тамбов вспоминаете?!

И Люба кошкой дикой к супругу кидается.

– А у нее, небось, и свой халат-то имеется, – Гена руками темя прикрывает, – а окромя ложа имеется в хозяйстве у нас и небольшой еще диванчик. И светлую память о тебе ни в жись я не запятнаю, клянусь здоровьем.

А Люба в этот самый миг как-то сразу и выздоровела. И Геннадию немного остатки кудрей потрепала за тот давний Тамбов. И с того момента помирать передумала навсегда. И ноги у нее резво ходят. И руки держат. К парикмахеру записалась. И в санаторий путевку взяла. С Геннадием, конечно, тоже наладилось со временем – все же тридцать лет с измены прошло. А Селёдкина, разлучница которая, и вовсе давно уж бабушка с мятой шейкой. И стоит ли тут Любе расстраиваться?

Ошибка

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Related Post

жена не хочет работать

Жена не хочет выходить на работу. Как ее туда вытурить? Устал все тянуть одинЖена не хочет выходить на работу. Как ее туда вытурить? Устал все тянуть один

Петина жена, Оля, работать не хотела категорически. Ребенку их, Артемию, уже шесть стукнуло, а она все дома прячется. Петю этот факт очень тревожил. И маму Петину беспокоил. И даже родителей

сын не женится

Сын не женится. 32 года дяденьке. А я-то уже заочно невестку и внуков обожаю. И даже жить без них не могуСын не женится. 32 года дяденьке. А я-то уже заочно невестку и внуков обожаю. И даже жить без них не могу

Нине Федоровне очень уж хотелось, чтобы сын ее, Василий, наконец-то бы обженился. Тридцать два года мужику – суть перезревший фрукт. – Ну, женись, – намекала она Васе ежедневно за завтраком,

Муж свою маму бережет, а на мою внуков спихивает. А свекровь и не противМуж свою маму бережет, а на мою внуков спихивает. А свекровь и не против

Муж Лиды любил свою маму очень. Это, конечно, всем понятно и очень правильно – мама у человека вообще-то одна. Родную мать никем не заменишь. Лида вот маму свою тоже очень